Сергей ТАШЕВСКИЙ



        ПОЧЕМУ Я НЕ ВЕРНУСЬ В ПАРИЖ



   -Послушай, я уезжаю на неделю. Если тебе охота, можешь здесь

немного прибраться и, кстати, выкинь, пожалуйста, все, что тебя не

заинтересует. Выкинь к чертовой матери, слышишь? Обязательно

сделай это! Так, чтобы я не узнал свой дом, когда приеду.



   Будет занятно ехать в поезде, лежа на верхней полке, и

представлять себе, какие вещи не отправятся на помойку. Надеюсь, их

будет немного. В какой-то степени, наверное, это означает

переложить ответственность за свою свободу на другого - но она-то

знает, в чем дело. В конце концов мы только этим и занимаемся:

освобождаем друг друга.

   В комнате сразу станет легче дышать... Лучше всего - вообще голые

стены или совсем какая-то мелочь, вроде рваной рижской

фотографии, полки с парой книг и старинным микроскопом да широкой

тахты под окном... Нет, лучше вообще что-то невообразимое.

   И засыпать с этой мыслью.

   За окном станут стучать колеса, и, пока поезд идет из города в

город, будет спокойно-спокойно. Потом можно будет ранним утром

выйти из вокзала и медленно, неторопливо войти в незнакомый

спящий еще город - и видеть, какие в нем есть величественные храмы,

какие прекрасные дома, и думать о том, как ты спишь.

   Будет много работы.

   Но все вдруг станет ладиться и не придется звонить никому из

знакомых, все люди будут новыми и простодушными, всех их успеешь

полюбить - и ни к кому не привыкнешь.

   Потом мы выпьем на прощание в привокзальном ресторане (мы очень

хорошо выпьем, а не напьемся!), пообещаем писать друг другу,

нацарапаем телефоны на спичечных коробках, и снова можно будет

улыбнуться поморщившейся проводнице и сказать, что никогда не

садишься в поезд трезвым...

   Какой смысл трезвым садиться в поезд?!

   А это, кстати, окажется фирменный вагон с синими занавесочками, и

наутро свет из окна сначала покажется голубым. Чуть-чуть станет

кружиться голова с похмелья, но - только и всего.

   Сначала появится странное ощущение пустоты, неуюта или

одиночества, но оно скоро пройдет. Тогда можно выйти в тамбур

покурить...

   Будет забавно, если в коробке останется последняя спичка, и,

чиркнув ею, выбросишь картонку, исцарапанную телефонами, в

лязгающую пустоту между вагонами. В конце концов мы только этим и

занимаемся: прикуриваем.

   Вот я еду к тебе и ловлю себя на том, что уже не думаю о тебе. Я просто

возвращаюсь домой. Там будут знакомые стены, привычные звуки и

запахи, книги в шкафу, дребезжащий телефонный звонок - и все это

просто уже немыслимо без тебя. Я люблю тебя.

   Боже мой, как я люблю тебя! Ты, конечно, ничего не тронешь. Было бы

совсем хорошо, если бы ты смогла вернуть все - как было, скажем,

несколько месяцев назад, или... Несколько лет назад... Когда мы даже

не знали друг друга...

   Было бы, пожалуй, хорошо начать все сначала. Тогда еще не было

таких фирменных поездов и такой марки сигарет, и вообще была зима, а

не осень как сейчас.

   Вот поезд стучит колесами, за окном на насыпи - черные пятна

кустов и покосившиеся столбы (так я буду думать тогда), и стоит ли

вообще возвращаться, зачем?

   У меня окажется легкая и удобная сумка, в которой будет все

необходимое: паспорт, несколько пачек сигарет, какая-то книга,

карандаш, большой блокнот в черной пластмассовой обложке и

рублей пятнадцать денег. Поезд остановится на несколько минут

где-то почти в поле, у маленькой станции в маленьком поселочке -

тут я и сойду. В конце концов - так буду думать я - мне гораздо больше

теперь известно об этом поселке, чем о доме, в который я

возвращался еще пять минут назад. По крайней мере, здесь достаточно

того, что есть...

   Вот так все и будет.

   Потом пройдет еще несколько дней, и в один из них я куплю в каком-

то сельском книжном магазине атлас автомобильных дорог и опять

буду стоять под моросящим дождем на обочине или греться в теплой

кабине грузовика, уже более или менее представляя свой путь.

   Пройдет, наверное, почти неделя, прежде чем однажды ранним вечером

я наконец попаду в то место, о котором столько слышал от тебя.

Сначала я почти ничего не буду узнавать, а потом вдруг ясно увижу

какую-то одну маленькую подробность, например, ту самую кривую-

косую улицу, и сразу начну понимать все остальное. И тогда уже

совсем легко будет найти крошечный теплый скверик в старом

квартале, со всех сторон защищенный от осеннего ветра большими

домами.

   Пожалуй, начнет смеркаться, и еще, чего доброго, пойдет первый,

крупными мокрыми хлопьями, снег, когда я подойду к тебе, так

одиноко сидящей на единственной скамейке со своим крошечным

дорожным рюкзаком... Ты обернешься и будешь долго и удивленно

смотреть на меня сквозь падающие хлопья.

   - Да, - скажу я. - Именно это я и имел в виду.