АНДРЕЙ ПОЛОНСКИЙ.



                                                             РЕКИ.



Время и пространство- первое, что мы узнаем о мире.



Ребенок сидит, вдавив нос в стекло окна электрички. Почти

час идет поезд от Москвы до Пушкино. Надо ждать долго, очень

долго, пока за станцией Мамонтовка внизу блеснет лента реки.

"Бабушка, бабушка, гляди- река!", но бабушка очень большая,

она живет давно, она видела множество рек, и ей, в сущности,

куда важнее в Пушкине на станции купить яйца по девяносто

копеек. Чтоб потом в поселке не брать по рупь тридцать.

Поэтому сразу не ответит. И мальчик толкнет ее локтем в печень:

"Ты что бабуль, не видишь, река!"

И она, конечно, добрая бабушка, потому сделает вид, что

еще живая, что мир не так страшен, как на самом деле, то есть не

закричит сразу про яйца, чтоб они с внуком быстрей выходили из

поезда и до автобуса успели купить, "шевелись, шевелись, ноги

поднимать не умеешь!"- она не поступит так хрестоматийно

дурно, хрестоматийно по-взрослому, и, хоть совсем не верит в

реки, улыбнется и скажет: "Да, речка, Ванечка. Правда красиво?"



Наивная детская литература, состоящая из кратких сведений

по природоведению (окружающему миру,- как теперь говорят,-

"главная черта осени- похолодание") и рассказов о пионерах-

героях ("вскрыл перочинным ножичком вену, намочил в крови

рубашку и остановил состав стратегического назначения,

которому грозило уйти под откос ввиду халатности

железнодорожных рабочих") ничему не учила и ни от чего не

спасала. Ее составляли взрослые люди, решающие какие-то свои,

сугубо взрослые проблемы. Конечно, были еще истории про

Карлсона, маленького лорда Фаунтлероя и Мало без семьи. Но

ведь писатели, когда их сочиняли, все равно в них не верили. И

Ванечка возненавидел детскую литературу. Первой его любимой

книжкой стал Мельников-Печерский: так много непонятного и

такие причудливые слова, фразочки, древняя вера в каких-то

чудотворцев, молитвенников и святых, и люди- жестокие,

темные, настоящие. Настоящие, куда как более понятные люди,

чем его родственники, вечно суетящиеся, рассуждающие о

работе, газете, стукачах, войне и соседях.

И главное, конечно, река- Волга, смутно присутствовавшая

в исчезнувшем с карт (у него на даче над столом висела

огромная, во всю стену географическая карта СССР, он часами

искал, но так и не нашел) названии: Заволжье. Мальчик шел по

поселку Заветы Ильича, шел в привычный подмосковный лес и

раскатывал по небу словечки: заволжский скит, келия,

пустынька. Он еще ни разу не видел живого монаха, тем более

старообрядческого монаха. А когда его впервые повезли в

Загорск, в Троице-Сергиеву лавру,- прикатил какой-то

студенческий приятель отца из Питера,- ему даже и в голову не

пришло, что дородные люди, разгуливающие туда-сюда в

длинных черных одеяниях, каким-то образом связаны с

возлюбленными его обитателями тех дальних затерянных скитов.



Кстати, Волга вскоре стала родной и привычной. Они

плыли на пароходе в Плес, насладились каналом и шлюзами, в

Калязине видели ушедшую под воду колокольню, взрослые

нахваливали простор и несколько неестественную ширину реки,

говорили что-то о Левитане и других для них ценных

авторитетах, жонглировали именами, через фразу вздыхали:

"красота-то какая"... Ванечка очень ругал себя, что вырос совсем

большой и до сих пор не понимал значение слово: "красота". Ему

оно казалось каким-то непоходящим, надо сказать иначе, но как

именно он не знал и готов был расплакаться. "Мальчик наш,

кажется, глух к красоте, ну ничего, по папиной части пойдет,

станет стоматологом",- говорила противная тетка Полина за

обедом, тетка была профессионально предана прекрасному,

пересказывала детям на консерваторских утрениках  содержание

музыки Чайковского и Римского-Корсакова.

Ванечка знал, что тетка в чем-то права. Он не то, чтобы не

любил Левитана, Чайковского и Римского-Корсакова. он их не

знал еще толком, за этими именами не открывалось ему никакого

пространства. Но он не обижался,- был уверен, что не станет

зубным врачом, он ненавидел зубы и всех зубных врачей,

включая своего отца, их кабинеты, душедробительные машинки

и издевательские шуточки. Поэтому он слушал впол-уха, решая

для себя самый главный вопрос: "С какого берега оно, Заволжье-

то?". Родственников спросить было нельзя, они ничего такого

точно не знали и скорей всего ответили бы: "Зачем тебе, рано

еще, ты не поймешь..."

Но это был для него вопрос жизни и смерти, судьбы и

опыта, он впервые мог совместить описание и реальность.

Мельников-Печерский был не просто его любимым писателем,

Мельников-Печерский стал его главным собеседником с тех пор,

как он научился читать. И ничего другого он не желал знать с

пяти до восьми лет, никакой иной информации о мире, никаких

сказок: веселый артельщик куда лучше идиотского Ивана на

печи, ни разу в жизни не мывшийся старец гораздо страшнее

Змея Горыныча.



...Они приплыли в Плес, из рупора надтреснутый голос

надрывался: "Волга-Волга, мать родная", и Ванечке сначала

страшно захотелось, чтоб Заволжье- это был тот высокий берег,

к которому они причалили, а не непонятный противоположный,

где в лес уходила еле видная желтая бесконечная дорога. Но

потом он остыл и понял, что мама, тетя, бабушка, этот

трехпалубный пароходик с завтраком, обедом и ужином,

веселым капитаном и строгими матросами,- все это не может

быть ЗА-ВОЛЖЬЕ,- это ДО-ВОЛЖЬЕ, по нашу сторону еды, сна,

работы и отдыха. Кроме того, когда родители сошли на

пристань- прошвырнуться по магазинам, немного нетрезвый

капитан объяснил ему, что страна, о которой он мечтает, когда-

то была здесь, почти рядом, но теперь, пугаясь людской сутолоки

и брани, она уходит все дальше и дальше, отыскать теперь ее

можно только далеко на севере или на востоке.

"Север и восток, север и восток",- не слышавший ни разу

даже фамилии Макса Волошина мальчик Ванечка с восторгом

раскатывал во рту эти неожиданно преобразившиеся слова.

По странному стечению обстоятельств капитан сам оказался

из старообрядцев, он бежал из таежной пермской деревни в

четырнадцать лет, никогда туда больше не возвращался, но

иногда грустил по высокому срубу с резным крыльцом, суровому

отцу, нынче наверно уже покойнику, матери и сестрам,- и был

очень удивлен, услышав от аккуратного московского мальчика,

который ничего и не видал-то, кроме своей квартиры, школы и

дачи, набор пока бессвязных, но родных и теплых слов. Капитану

на какое-то время даже подумалось, что началось движение

назад, люди будут постепенно возвращаться в заброшенные

деревни и поселки, они оживут, и он сам, может, вернется

домой, благо, их деревня, он точно знал, стоит цела-целехонька,-

но потом капитан смачно выругался, закурил "Беломор",

сплюнул и решил, что никогда-таки не перестанет быть идиотом.



...Позже Ванечка еще много раз бывал на Волге. Увы,

ощущение от этой классической русской реки несколько портили

школьные курсы истории и литературы. Кряжистый небольшого

роста лодочник-гребец с рыжеватой бородкой да в коричневом

пиджачке, без устали катающий с одного на другой берег

малосимпатичную дамочку, страдающую базедовой болезнью,

другие персонажи писателя Сладкого, все как на подбор

завистники и лихоимцы, плюс к ним революционные традиции

Сталинграда и промышленные достижения Нижнего и Самары,

наконец водохранилища от Ярославля до Астрахани- все это

оскверняло и воду и берега. Великую силу пути, в былые годы

увлекавшего не из драчливых варяг в хитрые греки, а из ясной

Европы- в призрачную Азию, за шелками да за персиянками,

Ванечка почувствовал еще только один раз, когда почти уж

юношей ехал электричками из Питера в Москву.

Перед самой Тверью он вышел покурить в тамбур, раскрыл

дверь, сел на пол и ноги поставил на ступеньку,- то была старая

еще электричка знаменитого Рижского завода, рассчитанная на

низкую платформу,- поезд шел по мосту, а под мостом текла

Волга (почти как под другим мостом, еще два десятилетия

спустя- зеленая Сена, или там же, во Франции, где-то на юге,-

восхитительная речка с названием EAU, что в переводе означает

"вода", или в Берлине- черная Шпрее, или в Страсбурге- серый

Рейн, или в Дубосарах- голубой Днестр, или за Горноалтайском-

серебряная Катунь). Волга текла из ниоткуда в никуда, впадала,

наверно, в Стикс, а вовсе не Каспийское море, по крайней мере

действительно несла свои легкие воды по нашей великой

равнине- вниз, к смерти. И горящий еще окурочек долго летел и

наконец упал в воду, а поезд медленно подошел к калининскому

вокзалу.

Ванечка вздохнул, подумал: "Нет, я никогда не перестану

быть идиотом, сплюнул и пошел смотреть расписание на

Москву".



В школе, кстати, Ванечке повезло. Ему попался приятель,

который очень любил реки, и они вдвоем гордились, что самые

длинные и широкие реки текут по нашей стране. Енисей с

Ангарой, Обь с Иртышом, Лена и Амур. В этих именах звучала

музыка, музыка любви, невнятная непосвященному. Они

рассматривали атлас автомобильных дорог, высчитывали

расстояние от Челябинска до Владивостока, и их била дрожь.

Отец Ванечкиного приятеля оказался заядлый охотник. И

однажды, осенью седьмого класса, он чуть ли не на месяц взял

их с собой на Дон. "Надо приучать мальчиков к жизни,- было

тогда сказано Ванечкиным родителям, и они, вздохнув,

согласились.- Конечно, надо. К тому же и польза, свежий

воздух."

Но, вопреки школьно-литературному опыту, Тургеневу,

Пришвину и Паустовскому,- не нашел Ванечка в этом

путешествии, в этой охоте ни сладости, ни умиротворения.

Целыми днями они ловили рыбу и стреляли уток, а вечерами у

костра бывалый мужик рассказывал двум мальцам о странной

стране Монголии, где местный люд, потомки Чингиз-хана, ни

рыбы, ни птицы пальцем не тронут, зачем, считают, разрушать

то, что не ими создано? И рыбы и птицы там видимо-невидимо,

если удастся, надо будет съездить пострелять-половить

следующей осенью.

Ванечка засыпал, и снилось ему монгольское Заволжье,

буддийские старцы и глухой клекот азиатских птиц.



В студенческие годы Ванечка много путешествовал. Каждое

лето- с друзьями на байдарках по северным рекам или с

девушками на пароходе от Красноярска до Дудинки, от Омска до

Салехарда, от Сольвычегодска до Архангельска. Наконец

однажды, лет через пять после университета, когда в жизни

наступила некоторая пауза, вызванная то ли разводом, то ли

предстоящей защитой кандидатской диссертации, он прошел

пешком по берегу Селенги от Улан-Удэ до самой монгольской

границы.

Итак, он кое-что видал. И старообрядческие скиты видал. И

с буддистскими ламами разговаривал на профессиональные

сюжеты (разумеется о медицине). И на лесосплаве работал.

Недолго, правда, недели две.

В результате многое прояснилось. Но только одного Иван

никак не мог взять в толк,- ни на школьных уроках географии, ни

гораздо позже- почему люди, чтоб назвать берега реки,- правый

и левый,- встают лицом к устью? Он бы, конечно, предпочел

повернуться лицом к истоку.



...В софринской электричке, где-то между Мамонтовкой и

Пушкино, мальчик лет девяти теребит сорокалетнего мужика.

"Пап, а пап, "Аякс"- голландский клуб или итальянский?" Мужик

выдерживает значимую паузу, наконец отрывается от своей

книжки и с раздражением говорит: "Посмотрел бы ты, Коленька,

лучше в окно. Речка, поле. Красота-то какая!". Мальчик

отворачивается, а отец через некоторое время произносит

уверенно, почти сам себе: "Аякс" всегда был голландской

командой"...



...Время и пространство- первое, что мы узнаем о мире.