БЕЗ КОММЕНТАРИЕВ



Жизнь течет по иным руслам. Слова

значат не то, что ты хочешь или не хочешь

сказать мне. Глянь вперед, туда где все

теряется в лазури, не

откликаясь, прочь от нас. Ведь даже

жизнь стремится скрыться, будто мы

повинны в чем-то перед ней, или быть может

задолжали прожитые дни и счастье,

что изредка, но все ж нам улыбалось,

досталось слишком дорогой ценой.

Такое ощущение - вот-вот

за это спросят, потребуют возврата.

Возврата к дням, когда

мы сутки напролет сидели без надежды, без

сигарет; сгорела лампа в коридоре, нечем

было заменить ее и потому

из темноты мы возвращались в тьму

по вечерам, ночам и даже дням, в которых

казалось тоже

спираль разорвалась. Ты мое сердце. Ты

тепло, которого

мне никогда хватать не будет. Но жизнь вечно

в стороне и дело

не в том, что мы остались вне потока.

Те несколько минут или часов,

что провели мы вместе,

имеют больший смысл. К тому же,

нужно помнить, что есть нечто,

которое нам ближе, чем мы сами.

Гораздо ближе. Свет

сумеречный, сумеречный свет.







АКВАМАРИН



Слова твои лишь темный отклик

на тьму вещей, что с нами происходят.

Скажи мне, кто открыл тебе глаза,

кто дал возможность видеть то, что видно?

Вот дверь, вот розы высохшие, вот

жизнь моя, что тоже отцветает.

Ты различаешь вещи и события,

цвет губ и речь, которую они проговорили.

За окном

машины бороздят асфальтовое море. Здесь же -

свет подрагивает, кипятится чайник и

все, что я бы смог произнести

наверняка окажется повтором.

Нас учат те, кто ничему не учит.

Шафраном пахнет. Бархат на диване

истерся в двух местах. На карте таракан

уселся на Гренландию. Зачем

приходят и уходят дни? Мне

ничего не остается. Смерть

близка мне, как никто другой. Ты хочешь

узнать подробности?







БЕЗ ОБРАТНОГО АДРЕСА



Сны больше не мерещатся, отец,

они наваливаются грудью, как когда-то,

когда я просыпался и не мог

руками и ногами двинуть, крикнуть: горло сжато,

глаза еще не видят, только слух,

дрожа, улавливает дикий смех, который

плавно переходит в вой сигнализации машины под окном.

Свобода - призрак. Смерть

за мной бродила по пятам, с усмешкою следя за тем,

как я любил и лгал одновременно. Что было делать, папа, я хотел,

но получал ничтожные проценты.

Желания тонули в волнах ночи вместе со мною. Так же

скитался я по дням, по переулкам, по лицам приводившим

меня в восторг, в уныние, в экстаз.  Я одинок, отец, и небо мрачно.

Полощутся как флаги нервно тучи.

Громоотвод предчувствует удар слабее, чем я - холод. Осень

не золотисто-красная и солнце

повисло на бикфордовом шнуре - не греет, и

наверняка погаснет прежде, чем

взорвется новым летом. Папа,

земля вбирает боль моих шагов. Насколько хватит ей терпенья?

Скоро ведь октябрь и мы лет семь не виделись с тобой.

Я вспоминаю разные жилища и дороги,

стоянки, например, пустое поле в августе

и колкую щетину срезанных стеблей,

твою небритость вечную, а также

манеру подмечать в простых вещах необычайное. Так

сердце бьется перед сном -

все медленнее, тише, глуше - словно

проигрыватель сбавил обороты, словно

упало напряжение. Мои очки разбились. Стекла

покрылись сетью мелких трещин и мутны: я

ничего не вижу, папа, ничего.

P.S. Прочел ли ты Руми и Араби

которых я передавал? Или, быть может,

уже на равных общаешься ты с ними? Но об этом

боюсь я даже думать.







ВНУТРИ БУЛЬВАРНОГО КОЛЬЦА



No woman no cry, поет Боб Марли.

Ты нервно ходишь в комнате соседней.

Скрипит паркет. И ты скрипишь зубами. Кто-то из гостей

включил зачем-то телевизор. В коридоре

дверь хлопнула: кому-то вслед

раздались громкие ругательства. Что было дальше?

Лифт уехал вверх, пролеты широки, плюс семь на улице.

Иная речь, иное место

зовут все время - прочь

от прошлого, что требует все больше

к себе внимания. Пустыми

ветками шевелят зимние деревья. Мой окурок

летит по ветру далеко и, шлепнувшись,

разбрызгивает искры, будто

салютуя захолустью полночных переулков.

День катится к чертям. Через пятнадцать

минут наступит завтра. Нас обгоняет парочка: обрывки разговора

о тонкостях кино, и долго, очень долго не горит зеленый свет.

Мы пересечь хотели ту черту, что отстранила нас от мира. Но

это был всего лишь перекресток.

Попытки избежать пустот всегда пусты. И свет

не просто исчезает: он

гаснет в нашем сердце. Темнота

в зрачки прокралась, и судьба

нам подает, что может. Разве ты

не чувствуешь? В руках, как прежде, ничего. И наши ноги

отмерить могут сотни километров, чтоб

убедить нас - дни все одинаковы, и ночи

нет конца - она

на время лишь уходит, как

вода в отливе. И тогда

вскрываются лакуны, камни,

морские гребешки и звезды, раковины

с грязною посудой, простыни не стираные, дом,

где все покрыто толстым слоем

надежды на уборку. Так,

армия, что на пороге

пустыни смотрит вдаль и ничего не видит, уповает: пусть

поход будет не кратким, но пусть - полным

оазисов, богатых женщинами, пищей и водой,

и златом-серебром. Их полководца же волнуют не стоянки:

ему важен

последний берег. Им он грезит, загоняя лошадей,

чтоб там, на отмели сырой вдруг убедиться: вот,

нет далее пути, нет удовлетворенья, смысл утрачен. Что

делать? Кто

подскажет? Боги

остались в обжитых местах. И впрочем,

все это не про них. Одно и то же,

и поиски, и ожиданье на их взгляд.

Подходим к дому. Во дворе

компания хмельная затянула:

<сейчас со всей мочи завою с тоски...>, и тут

собака подключилась к хору. Машинально

смотрю наверх - луна за крышами, но в отсветах

проявлены рельефы облаков, изломы веток, город,

что разлучает нас все время, соединяя,

выбрасывая бездыханные тела

в очередное сновидение, в рассвет, лишенный очертаний. Вот

и пришли, входи, я только

свет включу, конечно, это здесь, вот тапочки,

да, туалет направо, сюда клади, сейчас

поставлю чайник. (Вера бьется,

как черный дрозд в помятой ржавой клетке.)







ГЕОГРАФИЧЕСКИЕ ОТКРЫТИЯ



Вечер оставил немножко тепла, но улетучилась хваленая бодрость.

Листьев сухих под ногами все больше и поздно уже размышлять:

возвращенье домой неминуемо.

Сладкие дни одиночества - в прошлом.

Подолгу приходится говорить, в горле

першит постоянно.

Кажется, что не хватает чего-то. Но

времени или событий, или молчания, или,

возможно, фруктов и солнца? Но

уже ничего не исправить.

Когда выбор сделан - выбора нет.

Ты не владеешь судьбой. Как видно из опыта,

она сама по себе и дает, ничего не давая.

Приходится с этим мириться и

не приходится сетовать. Было бы глупо

вопли свои адресовывать пасмурным небесам.

Книги пылятся на полках. Которые сутки

нет сил улыбаться. Иного

требует сердце. (Потрескавшаяся земля,

трава и легкие сандалеты. Движение без

направления. Нам ли не знать,

что горизонт на равнине недостижим, что смысл

имеет все, кроме смысла.) Хочешь чай?

Или кофе? Или, быть может,

стоит на жизнь взглянуть по-другому?

Не предаваться мечтам и не жалеть

о прошлом, которое

было и не было. Мир

всегда перед нами, у нас на глазах:

зажигалка, две кружки, последняя сигарета,

след утюга на столешнице, ручка и лист,

который дальше не хочется пачкать. Чтобы мир изменился

выбрось в урну окурки.

Осень уже наступила. Иного

уже не достичь.

От Кейптауна до Карачи 8600 километров.









ДОСЛОВНО



                                        <Постойте! Поплачем, вспоминая о любимой

                                        и ее стоянке на склоне холма

                                        между  ад-Дахулем и Хаумалем.>

                                                                                   Имру ал-Кайс





Был вечер жарким как всегда и ты сказала: <Я согласна,

и смерть ничто в сравненье с мукой

и радостью, что ты мне доставляешь.

Сменилось лето крепкой сигаретой,

увял бульвар, как увядает

в итоге каждая из нас. Ты мне достался сувениром

от прожитых, сгоревших дней и имя

твое я потеряла еще в мае, как зажигалку на столе в кафе.

Мы бросились через дорогу по маршруту,

который никуда нас не привел:

пустынные кварталы, одноэтажки без дверей и окон,

заборы, рваные афиши, душный ветер, что треплет твою гриву,

ты - все время убиравший прядь со лба, в очках

солнцезащитных, с сигаретой -

садишься на скамейку, говоришь, вот

<Красная пустыня> наша, никуда отсюда я не тронусь, никуда.

Мы ждали позднего трамвая, ждали

события, чего-нибудь, что может

нас выведет из тупика, из онемения, в котором пребывал

сентябрь в этот год. Наш путь был не окончен и не начат.

Он снился нам как солнце - подворотням сумерек, что шепчут

молитву дальним берегам начавшегося вечера. Асфальт

катил по серым водам летний календарь, окурки,

охристые жеваные листья, наши ноги - до

угла, с отбитою частично штукатуркой, с подтеками на ржавом кирпиче.

Так и чего мы ждали? Оглядываясь, понимая,

спасение - оно лишь на мгновение, и это уловить вот здесь, сейчас,

ты говоришь, важней, чем смысл моих слов.

Мне хочется укрыться в темной тьме, закрыть глаза и уши, ноздри

зажать, как будто бы утопленница я.

Что ты предложишь мне взамен мечтаний,

которым словно птице сводит глотку

и воздух этот, и земля, и стены?

Ты мне хотел сказать о сновиденьях, что предвещают радость, о смиренье,

что как пыль, которую стирает твердая рука,

о бледных злаках, о цветах,

в которых дышит солнце, о нагих деревьях, что попали

в объятья ночи, и подземных водах бурлящих средь корней, и о былом,

как если б его не было. Но смерть

колышется за нашими дверьми: так

предвещает ураган, среди безветрия,

нервозность серебристых тополей.

Мне не хватает света. Впрочем,

лишь отсветы возможны, знаю. Да и что

мир может дать нам вместо наших несчастий?>, ты сказала.







ИСКУССТВО ФОТОГРАФИИ



Искрится подсохший асфальт и наши шаги отдаются

в узком проулке. Прошмыгнул злобный пес,

бросив нам взгляд, горящую свалку и хлопья

истлевших бумажек, как пух тополиный

бреющих в воздухе. Где-то

раскрыто окно и доносятся странные звуки. Но

тень тишины следует зорко за нами. Разве мы слышим?

Шепчет нам каждое дуновение, фиолетово

жилка пульсирует, стой,

стой гулко бьется в висках. На втором этаже, на балконе,

бабушка греет кустик алоэ. Мне в ухо бормочешь: как жалко,

смотри какой кадр, нет черно-белой, и тут, наконец, реверс сработал

и плеер бубнит голосом Кейва о баре О'Мелли.

Для этой старушки мы тоже - лишь эпизод

в безжизненной жизни, сценарий которой

исчерпан давно, если вообще был написан.

Фото такие можно снимать в любой миг, оглянись лишь.

И я порой кажусь себе стариком.

Мне хочется бросится в дом, щелкнуть запорами, окна закрыть и

забиться в углу в ожиданье нежданного -

смертного часа или прихода зимы.

Меня согревает коньяк. Но темнота

сковала руки и ноги, и ночь

улеглась на кровать и вопрошает: чего,

чего же ты ждешь? Разве такое

с тобой не бывает? Это как

в давешней подворотне, которая вдруг

кончилась грязной стеной с граффити,

исчерпавшими все направления выхода. Август. Тупик.

<Главное в снимке, - ты говоришь, - выдержка и

наблюдательность.> Что же, с годами

добился я кое-чего на этом пути. Но вс.  жив. Да и смерть,

как Дилан поет, еще не конец. <Пл.нки, -

ты добавляешь, - где Кейв, Пи Джи Харви и

кто-то еще поют эту песню.> Черт, все-то ты знаешь. Ладно, пошли,

нас ждет то, что вне объектива, всегда

на шаг впереди наших поисков композиции, освещения, фактуры, себя.







НЕЗНАЧИТЕЛЬНЫЕ ДЕТАЛИ



Темнеет медленно, неумолимо. Твои пальцы

очерчивают странный окоем, в котором - шпиль,

мерцающий на фоне бледного заката и деревьев,

повернутых к нам, зрителям, затылком.

Ты говоришь: вот вечер, что

длится бесконечно. Мои силы

не в силах выдержать его напора. Это лето.

Оно пригоршни веры нам не даст.

Лишь пыль, жар, солнце, и без смысла

проходит каждое мгновенье. Тихий воздух,

волнуясь, пробирается в окно. Твои слова и голос, и молитва,

которую подхватывает холодильник; и

вентилятор охлаждает твое сердце, затем мое,

затем мы молча курим. Элиот. Сережа Тимофеев. Питер Брук.

Я не хочу быть умным. Я хочу

лишь быть с тобою рядом. Пусть

не зная кто ты и не зная ничего.

Твоя рука закроет мои веки. Ночь кончится. Сейчас же,

птицы щебечут. Монотонно

вода из крана капает. В часах

колесики вращаются и равномерно

пощелкивают: время

неумолимо. Медленно светлеет. Мое сердце

разбито вдребезги. Прости.

Мне не хотелось говорить об этом, но

с каждым годом свет...

он убывает. Что

можно с этим сделать, скажи, что?







СЕНТЯБРЬ



Все меньше воздуха.

Все больше боли, слов и схем

из слов - напластований

более конструкторских, чем конструктивных.

Твой взгляд, твое молчание, твой жест.

Ты множишься, как будто

растерзан был менадами. Слова -

не то, что мы пытались пронести

домой, сквозь толщу сумерек и дней,

набитых личностями и безликих. Занавеска

колышется. Ничто не происходит.

Смерть. Слова.







СПОКОЙСТВИЕ, СТРАСТЬ



Теперь ты можешь ведь не беспокоиться.

Все, что бывает с нами - бывает, ну и что? - ничем

не выделяется особым

из череды событий, случающихся у других людей. Конечно,

в отличии от них, мы глубже копнули, может. Может,

острее наши чувства, что с того? Какое в этом, к черту,

преимущество? Ведь только

сложнее жить и в легких - пустота,

которую не выявит рентген, но ты

рукою можешь убедиться как ширится она.

Коснись моей груди, ты говоришь, и я смеюсь сраженный

столь необычным сочетанием желанья и смиренья.

Гадать не нужно: тут же я следую твоим словам.

Меня чаруют твои губы,

когда ты произносишь <милый - это...>,

не доводя определение до фальши,

до штампов, до увядших слов - как те,

которыми я пичкаю листки,

разбросанные по тетрадям и блокнотам.

Твой голос словно сигаретный дым

кружится над столом и переходит

в иное состояние: уже не звук, но нежные отростки

твоей души, такой родной сегодня, и далекой

как всегда. Мы ведь прекрасно знаем,

что невозможно ближе стать, чем это позволяет столик

кафе-мороженого. Небо

на нем разлилось. Мы заплатим

за опрокинутый и треснувший бокал. Но кто

бессилие попыток открыть себя или понять другого

(когда я слов не подберу, а ты

не видишь смысла в этом монологе вовсе) нам возместит,

и чем?  Только деревьям

под силу на привитой ветке жить друг другом. Мне же

сотню лет с тобою нужно быть наедине, чтобы понять, что скрыто

за взглядом, что окрестность

приравнивает к полному дерьму, за каждым жестом, за гримасою, за

вкусом поцелуя, за твоими

нежданными слезами, текущими скорей как дождь, чем

проявление обиды или грусти. Мне

нужно быть с тобой. Но ты приходишь

реже, чем теряешься в ночном водовороте,

махнув рукою на прощанье. Осень чувств,

моя любовь бесплодна.







ЯЗЫК ДВОЕТОЧИЙ



Она мне говорила про такое, что даже мой сосед за стенкой

вдруг нервно обрывал гитару. Вечера

скитались между нашими домами, то здесь, то там

нас находя в различных позах,

как если бы не угасавший свет все освещал, а стробоскоп.

Как и обычно

играла музыка и подсыхал асфальт после дождя.

Дни были словно пули в тире - ты мог купить с десяток и

отстрелять их, безусловно

не находя отверстий даже в <молоке>.

Мы стаптывали обувь напрочь. Но

город нам не становился ближе.

И лето здесь не лето. И во всем

сквозило чувство - бог

покинул здешние места, чтоб

большую окраину найти, чем наше захолустье, где

солнце увязает средь песков и

делать нечего топографу за неименьем ориентиров. Ты сказала,

что жизнь твоя проходит в наблюдении за

дворовыми псами, за цветами, что вянут дольше чем цветут,

за вот такими прогулками, за чтеньем одной книги без конца.

(В такт музыке переплетаешь руки. Тень

скользит по стенке парою угрей. Полнеба ночь заполнила. Что

делать будем?) Рукава заката

ропщут у окна. И ветер воет в шахте лифта: бог

мельниц, парусов и транспарантов, сведи с ума, мне

тяжело здесь. Мне так тяжело, поддакиваешь ты, касаться

рукою, отказавшейся служить, предметов

переставших что-то значить. Все потеряло смысл и назначение. Пока

не рассвело быть может новый

придумать алфавит (или, к примеру, покопаться в KOI-8 и

True Type Fonts) и дать

всему иные, неземные имена, которые б никто не произнес -

не Чжуан Цзы, не бабочка, но -

ненависть-любовь, поток-порыв, жизнь-смерть, сон-явь, ты-я.

Вначале, впрочем, стоит научиться

компьютерным азам и научиться быть

слепым, глухим, немым. Смотри в окно:

палитрой осени уже занялся город.

Погасла ночь. Потухла сигарета.

Чешуйки дождя разбросаны по земле.