С.Ташевский
ЭТО ЗНАЛА ТОЛЬКО ОНА
Это было известно только ей.
Знобящие сумерки, палевый свет, запах снега, просачивающийся
сквозь оконные стекла, вкус утренней воды - все, все было известно
только ей. Сердце медленно расправлялось после короткого сна, в
одно утро, а может быть каждое утро, все повторения выбрасываются
из памяти. Она ловила день на встречном движении: он начинался - и
она начиналась, вдыхала, подносила к губам с первыми глотками чая
и маленькими кусочками печения.
Одежда, одежда...
Одна касалась тела, смиряла как уздечка и поддерживала как
упругие ветки держат шалаш. Другая - защищала, оберегала. Случайная,
незнакомая, всегда словно с чужого плеча одежда. Наконец, была и
самая главная, одежда, прикасавшаяся к холодному языку дня, к снегу,
за которым скрывались взгляды людей, к голосам и звукам.
Прикосновение тончайших шерстяных волокон к коже.
Причесывание - как налетевший прощальный ветер. Шарф легко
обвивал воротник, и пойманный с первым глотком чая, воцарившийся
где-то в глубине груди, в ногах - ритм, взмахнув ключами, толкал ее за
дверь.
Это знала только она. Это было известно только ей.
Каждое утро разрешалось днем. День - зверь, день - разрушитель
рвал зубами ее, не отличая от других, идущих по улице, день бил,
сбивал ритм, и лишь иногда, поверженный, замирал. Чаще это
случалось вечером - или в короткий миг между двумя разноречивыми
заботами, когда она глубоко вдыхала воздух, вновь поймав этот
странный ритм, мотив. И день замирал. То ли в опустевшем классе, то
ли в переполненном автобусе, где водитель поставил на полную
громкость магнитофон в своей теплой и обжитой кабине - там, за
стеклянной перегородкой...
Тогда шевелилась маленькая пружина в груди, прикасаясь
холодными завитками к сердцу. Какое блаженство - и это было
известно только ей. Скрытой тремя одеждами, прошедшей три тысячи
шагов с утра и до сумерек.
Музыка, музыка...
Это была не просто музыка, когда пальцы бьют по белым и черным
дощечкам. То есть сначала - так, одуряюще, одеревенело, пока руки
мешали ей. И вдруг она ловила из-под них мотив, давным-давно
заигранный и стертый, скучнейший на нотной бумаге - но оживающий,
перекликаясь с тем внутренним ритмом. И руки становились
похожими на пышно взлетающую и опадающую морскую пену, и дрожь
удачи бежала по клавишам - все, все это было известно только ей.
Наступала ночь, ночь перед Новым Годом. Тысячекратный праздник,
говорящий что времени нет. Или просто тени от свечки на столе, когда
за окном наискосок летела ночь, летел Пастернак и падал, падал -
как красиво повторять эти слова, ложащиеся снежинками на спину...
Сон... Теплый снег за окном.
Это знала только она.
И не было никаких повторений: один день, одна ночь. Детство
умещается в одни сутки, наполненные ожиданием. Наполнить
ожиданием - напоить, накормить, согреть ожиданием время. Ожиданием
того, что будет известно только ей, того что только с ней может
произойти...
Как нельзя пересказать другому и даже самой себе свой сон, как не
пересказать чувства в этом сне - так невыразима, поневоле скрыта
была ее жизнь, знакома только ей. Слова вставали сухими щепками,
резали горло - все было не то, не то. Какие богатства ревностно
хранило ее тело! И потому само тело было сокровищем, которым до
поры обладала лишь она. Нежное, плавное как океан, бездонное тело,
драгоценное.
Быть такой могла только она. Не лучше и не хуже - просто
единственной, и все сравнения слетали, словно грязная шелуха. Это
день, в котором перемалываются люди, требует от них сравнений,
ранит сравнениями, возвышает и унижает. Она была высоко, и никто не
мог отнять у нее ощущения своей единственности.
Это знала только она. И только она по-настоящему отдавала себя,
только она умела делать подарки. Потому что подарок, дар, - это
было известно ей - тем более ценен, чем глубже его переживает
дарящий. А она дарила время, дарила слова и улыбки, и за всем этим
скрывался бездонный океан ее чувств, волны ее снов, вереницы
картин и мыслей, единственной. Она хотела, она могла оставаться
такой, когда словно птица, бросающая тело в полет, решилась на
главный подарок.
Мотив, мотив...
Трепет музыки под руками - ничто в сравнении с этим трепетом. В
полумраке, или в темноте, на своей или на чужой постели, когда
перестаешь ощущать опору, и тело превращается в дым, чтобы через
секунду сжаться крепче ледяного комка и вновь взлететь к небу,
когда быстрее, быстрее - так, как могло быть только с ней, как это
знала только она. Тело - темница, темница, закрытая на замок
шкатулка с драгоценностями, сделалось светлым, живым. Она
впустила в себя свет.
Это знала только она - да, это было известно только ей, но теперь
тот, кто лежал рядом, разделил тайну. Только он! Счастливый,
счастливый, она тормошила его, не давала ему уснуть, она хотела
знать - как он счастлив.
О, вот она и стала единственной для него - как раньше была
единственной для мамы, но что вспоминать, разве не была ее мама из
этого мутного дня, из легионов ничего не понимающих прохожих,
далеко, далеко внизу! Простое женское искусство обольщать,
невинное жеманство, кокетство, и за этим - почти неуловимо -
власть, власть! Азарт любви, тело раскрывается как цветок, и в этом
не только физическое наслаждение, но куда больше:
доказательство своей неповторимости, способности привлекать на
себя любовь. Она засыпала в глубоком покое, словно решила
сложнейшую задачу. И снились сны, загадочные,
многозначительные сны, но теперь они запоминались, а на утро это
была звонкая монета, которой она с благодарностью
расплачивалась, нет - одаривала того, кто был рядом. И все-таки это
знала только она, это было известно только ей.
Потому что она любила.
Любовь - да, гремучая смесь самоотвержения и
самолюбия, алчность и жертвенность, достигающие высшего
равновесия на гребне ночи. Невыполнимые желания, невыносимое
раскаяние, она так никогда не плакала с раннего детства. Что
говорить, ведь он тоже был единственным, согретым ее любовью и
если вдруг между ними вставала стена, все поиски выхода
кончались одним: закрыть глаза. Забыть, выплакать, сделать
следующий шаг. Нет, нет, нет! Никогда она не была самолюбива, но
сколько раз ее обманывало невесть откуда взявшееся щемление в
груди, в разгар размолвки, такой нелепой после многих
умиротворенных дней. Столько дней и ночей неопровержимых
доказательств того, что она - единственная, и вдруг сравнение,
пусть случайное и мимолетное, но тем обиднее ставившее ее в общий
ряд, как будто не все простится, не вся свобода еще куплена... Свобода!
Свобода - это знала только она, это было известно только ей, да
еще нескольким мертвецам, чьи книги рождали томное и
пронзительное
чувство, будто вся жизнь еще впереди. А почему бы и нет? Именно это
чувство и означало свободу: разнообразие вариантов будущего,
неоскудевающее разнообразие. Залогом была ее неповторимость.
Жизнь только начиналась. Каждое утро в этой, ставшей уже
привычной, комнате, которую она обжила и изменила, начиналась
новая жизнь. Возможность. Возможность, которую - как она
инстинктивно чувствовала - совсем не обязательно тотчас
использовать, иначе исчезнут сотни других. Ритм звучал и
захватывал.
Но теперь все было иначе. Чашка кофе в утренних сумерках стала
детским воспоминанием, что-то из последнего класса школы. В
музыке должны быть паузы. Она больше не выходила каждое утро на
улицу, пополнившаяся связка ключей не располагала к легкому
звенящему взмаху. Зато, оставаясь днем одна, с немудреными
домашними делами, что-то напевала про себя, порой садилась на
минуту к старому черному пианино, брала пару хрипловатых аккордов
- и этого было достаточно. Весь день крутился магнитофон, она не
могла оставаться без музыки, без мотива. Память требует
продолжения детства, и порой она вздрагивала, вспоминая свою старую
жизнь - как это было давно, невозвратно давно! Шкатулка снова
наполнялась драгоценностями: это знала только она, это было
известно только ей.
А пауза все продолжалась.
В некоторые дни, когда утро для нее наступало за полдень, долгие
часы стояла тишина. Тогда страх, или смутное беспокойство,
подергивали свет из окна серым покрывалом. Но достаточно было
одного телефонного звонка, звонка в дверь (на разные лады звенел
звонок каждый божий день) и ритм возвращался - раздувался вокруг
легкий и ни к чему не обязывающий пестрый хоровод жизни, у которого
так легко стоять центре, если не идешь куда-то, упрямо склонив
голову, если свободна. А в ней говорил инстинкт человека, желающего
бесконечно продлить лучшее время, инстинкт, дающий великолепную
гибкость. Она изменялась - легко и искрене расставаясь со старыми
вкусами и пристрастиями, приобретая новые. И только в глубине тела,
где-то в костях словно ножечком вырезаная, томилась память о
своей единственности, о невыразимом знании.
Мотив, мотив...
Как случилось, что он исчез? Неужели он исчез? Она и не заметила -
а комната становилась все чище, а звонки раздавались все реже, и
заботы завтрашнего дня заслонили... Да что им было заслонять?
Свободу? Вот - она летит куда-то, как камень, брошеный из пращи, вот
она одна, и никакого хоровода, и никаких бесконечных возможностей,
кроме одной: упасть на землю. Кто здесь, кто рядом? Равнодушные
взгляды, все заняты своим. А у нее, может быть, ребенок, семья, и все
крепче щемление в груди, и... Какая разница, она закрывает глаза.
Она, может быть, видит сон. Это сон, который снится только ей, о
котором знает только она. Как будто - превратилась в гладкую белую
кость, в ребрышко, и кто-то держит ее в мягких и сильных руках. И
Господь (а это Он) говорит: "Вот, тебе и самой страшно быть одной.
Вернись в тело." И хочет бросить ее на мрачную, черную землю. А она с
мольбой кричит: "Господи! Это же я, это именно я, ТЫ ЖЕ ЗНАЕШЬ!" Но Он
только пожимает плечами и другой рукой показывает куда-то вниз.
Тогда, как будто падая в перевернутый бинокль, она (или только ее
взгляд) летит на землю, там - краски, жирные яркие цвета, цветущие
деревья, а под ними кладбище, ряды надгробий из белого мрамора с
завитками, одно красивей другого. И на каждой плите - надпись: "ЭТО
ЗНАЛА ТОЛЬКО ОНА. ЭТО БЫЛО ИЗВЕСТНО ТОЛЬКО ЕЙ".
Она просыпалась. Знобящие сумерки, палевый свет... По улице
грохочут танки, стекла дрожат от выстрелов... В маленьком
парижском кафе играет музыка... Никто не знает, чем все кончится.
Ничего не
известно.
|
