ЗИМА, КАК МЕСТО ЖИТЕЛЬСТВА





   День за днем длится жизнь, необъятные просторы, что

разделяют наши жилища, сковывает мороз, в воздухе беснуются

метели. Мерзнем на улице, отогреваемся дома, смотрим в окно на

покрытые инеем голые сучья, на снежинки прилипшие к стеклу. Снег

самое первое воспоминание в моей жизни. Мне, наверное, три-

четыре года, мы с мамой едем к бабушке. Автобус медленно

отъезжает от остановки, большие хлопья тихо кружат и я вижу нас со

стороны, а потом все постепенно растворяется в белом. Будто

закончился фильм и мир обернули ватой, словно дорогую и ломкую

игрушку. Потом школа, второй класс. Перемена. Мальчик лизнул

металлическую плашку на бетонном столбе и язык его прилип.

Поднялся переполох, забыли даже дать звонок на урок, полшколы

выбежало к спортивной площадке. Я побоялся смотреть на это и стал

воспринимать холод, как олицетворение боли. А облака - как пар,

который мы выдыхаем.

   Какой-то другой зимой долго было тепло, потом вдруг

ударил мороз и лужи, от лившего пару дней назад дождя, покрылись

ледяной коркой. Мы бегали по двору и кололи лед, а если удавалось,

засовывали под пробитую кромку кусок  карбида и  смотрели как он

шипит и воздушная  подушка заполняется дымом, который

постепенно находит лазейку и тяжелый, промерзший, медленно

вытекает наружу.    Уроки физкультуры проходили если не на лыжах

(снега всегда не хватало в моей жизни), то в гимнастическом зале.

Среди прочего было и упражнение "пирамида" или как-то еще и мне,

как самому легкому, приходилось поочередно залезать на скользкие

покатые плечи своих одноклассников.   Один - долговязый и слабый

- меня уронил. Из того полета я помню, что сначала услышал крик

девочек, занимавшихся в другом углу  брожением по бревну, и

подумал: интересно, что там случилось. Потом было не смертельное,

к моему удивлению, падение. Но самое обидное, что физрук  дал мне

всего лишь пять минут, а затем потребовал продолжать урок. С тех

пор я ненавидел физкультуру и высоту. Было холодно. Мы сбивали

сосульки. Было приятное сочувствие и внимание девочек.

   В десятом классе в конце октября нас отправили на сбор

хлопка. В день революционного праздника выпал снег и поля стали

заметно белей, чем до этого. В стихию решили отправить

добровольцев. Ну как без подвига в дни светлого ноября? На поле

мы разожгли костер, когда ушли преподаватели, курили "Шипку" и

пили плохой портвейн. Энтузиасты бродили, стряхивая ногой снег с

кустов, высматривая добычу. А через несколько дней до нас,

заброшенных на дальние и бесперспективные участки колхоза

"Москва", дошла весть о смерти Брежнева. "Что же теперь будет?",

спрашивали мы учителей. Кто-то из них (не помню кто, но в памяти

сохранился мужественный взгляд, устремленный в даль, как на

картине "Мы пойдем другим путем") сказал, что ничего не случится,

все будет хорошо.

   Все и было хорошо. Декабрь выдался теплым, на Новый год

решено было собраться у одной девочки. И никаких родителей и

педагогов! Мы вчетвером шли по пустынной улице, тридцать первое,

восемь вечера, у нас три бутылки водки, яблоко и нет стакана. А

посреди улицы, да еще из горлышка - никто пить не захотел. Самый

бывалый (второгодник, чей след позже затерялся среди

виноградников где-то в Крыму) сказал "пошли", зашел в подъезд

первого же дома и  постучал в дверь. Открывшие нам старички дали

стакан и даже закуску. Это был первый, хотя и не последний год,

который для меня  не наступил. Когда я наутро шел домой был уже

январь, холодный ветер, изморозь на ветках, больная голова.

   Следующей зимой я уже учился в Питере в военно-морском

училище и однажды, в увольнение, мы отправились на каток. Шли

мимо магазина и я увидел девочку, выходившую из  него. Она как-то

быстро отреагировала на мой взгляд: "привет". Я остолбенел - это

была моя одноклассница, которая никак не могла быть здесь.

Естественно я должен был повести себя как идиот, ну я и побежал за

ребятами, и  пару раз оглянувшись видел, что она смотрит мне вслед.

Как выяснилось позже, моя школьная знакомая и не покидала наш

тихий городок. Мистика. Волшебство зимы в том и есть, что это

простор упущенных возможностей: только протянешь руку, тут-то и

поскользнешься. В другой раз была неожиданная "боевая тревога",

которая неожиданно реализовалась в марш-бросок на конкретные

восемьдесят километров. Мы шли пританцовывая, бегали из шеренги

в шеренгу, чтоб согреться. Ноги потом болели жутко - танцевали-то

в тяжелых ботинках. На привале чай мерз в кружках, масло не

мазалось и ели его вприкуску с хлебом и сахаром. Было ужасно

весело. Потом женился мой друг. На свадьбе я познакомился с

барышней, которую и взялся проводить после всего. Февраль был

сухой, но промозглый. На обратном пути, не знаю, что меня понесло,

я забежал на  стройплощадку метро на площади Мира. Ворота

открыты, теплушка, смотрю  в окно - никого. Я зашел посидел у

печки, покурил, отогрелся и пошел дальше. Никто так и не появился.

Словно приют для кочующих в снежной мгле - стоял этот вагончик

посреди огромного города, где так остро порой чувствуется

одиночество и не хватает тепла. В поисках которого и проходит наша

жизнь, и зима - спутник и путь, смысл и назначение, холод и жар -

следует за нами сторонним наблюдателем. Кажется, что следы,

теряющиеся в снежной круговерти, могут вывести и я двинулся к

неосознанной цели бросив этот, а потом и два других вуза, занимаясь

бездельем, штопая дырки на коленках, отрастив бороду и все такое.

   Я видел северное сияние под Мурманском. Тоже  зимой мне

сломали нос, когда я заступился за какую-то пьяную фурию.

Однажды оказался в Новом Уренгое, куда мы привезли груз -

фрукты и овощи - четыре вагона с холодильником. Сопровождали

вагоны два Олега, отчим и сын, из Днепропетровска. Младший Олег

рассказывал: "А шо, у меня дома и хампьютор е, пышу, ыграю,

пароль вставляв, щоб не лазали. Кстати, Гребенщика лублю, Вопли

Водоплясовы, а еще, ща поставлю, "Наркомане на городи"

Гадюкиных, братьив." Напившись мы пели "Дети декабря",

разгуливая по заснеженным шпалам, но никто нас не слушал, а

пролезая под одним вагоном я порвал свою первую и последнюю

кожаную куртку. В один из дней пришлось ехать с машиной в

маленький и далекий Старый Уренгой. Дорога была длинной, выл

ветер, поземка полосовала бетонку, молчали и мне подумалось, что

будет если мотор заглохнет. Плохо будет, коротко

профилософствовал водитель. Наша жизнь зависела от старых

запчастей, не искрившей свечи, подтекавшего карбюратора. А через

несколько дней она зависела уже от того, как быстро мы сможем

смыться: начальник не поладил с бандитами, да и оставшийся груз

портился на глазах. Опасаясь слежки, мы придумали хитрую

операцию с покупкой билетов, гостиницу оплатили за два дня

вперед, в поезде уже километре на пятом были пьяны и счастливы, и

ругались примерно так: зима, где твоя победа, холод, где твое жало.

   Позже, в конце зимы, как отогревшаяся ласточка из сказки,

от меня упорхнула любимая. Другой зимой я встретил на

Чистопрудном бульваре посреди сугробов недавних знакомых и они

стали с тех пор моими близкими друзьями. В один из февралей на

концерте (солист пел, что у него-де в окошке гнезда вьют метели) я

познакомился с юной особой, имя которой забыл, но она как ангел

теперь незримо присутствует в моей жизни. Может так оно и есть. А

на днях я понял, что со времени моего самого первого памятного

образа столько снега высыпало на матушку-землю, что и не убрать;

зима становится все длиннее, а может и вовсе не прекращается,

делает только короткие передышки, и захватывает наши годы и

города; и что ничего нам с этим не поделать, нужно свыкаться. Зима

уже в сердце и больше в сердце ничего. И некуда деваться от себя. И

зачем? Живем ведь. Ждем летних каникул, весенней любви, осенней

прозы, вытаскиваем ледышки из глаз, мерзнем, пьем водку, живем:

изо дня в день, зимой, среди снежных просторов.